Публикации

Восемьдесят лет назад этот мир покинул Джон Мейнард Кейнс — без сомнения, один из самых известных экономистов в мировой истории, по образованию математик и статистик. Вместе с тем общеизвестно, что его самая цитируемая и, с моей точки зрения, наименее читаемая работа — «Общая теория занятости, процента и денег», опубликованная в 1936 году, — мне не по душе. Более того, я считаю эту книгу экономическим памфлетом отвратительного качества, написанным в пользу вороватых, мессианских и коррумпированных политиков. Однако это не мешает мне признать за Кейнсом гениальность создания настоящего шедевра — шедевра зла. Произведения, которое отвлекло экономический анализ на 37 лет и попутно нанесло человечеству огромный ущерб.

Я понимаю, что он был человеком действия и что ситуация в 1930-е годы была отчаянной, но, с моей точки зрения, лекарство в итоге оказалось бесконечно хуже болезни. И, говоря прямо, в предисловии к немецкому изданию, презирая либерализм, он фактически воспевает нацистско-фашистский тоталитаризм, тогда как во второй главе, посвящённой инвестициям, романтизирует социализм в духе Оскара Ланге — применённый затем в коммунистической Польше. Это весьма интересно.

Экономика до «Общей теории»

До кейнсовской «Общей теории» то, что сегодня мы называем макроэкономическим анализом, находилось под влиянием схем «сбережения — инвестиции» в духе Викселля. Хотя эта семья моделей оперировала единственным благом, она, по крайней мере, имела микрооснования и явно включала время, то есть это были межвременные модели. В рамках такой схемы на рынке благ определялась реальная процентная ставка, задаваемая взаимодействием сбережений и инвестиций, тогда как на денежном рынке определялась покупательная способность денег — обратная величина уровня цен. Заметим, что последнее ясно указывает на денежную природу инфляции.

Что касается рынка благ, крайне важно понять, что такое реальная процентная ставка, поскольку один из крупнейших концептуальных ущербов, причинённых невежеством Кейнса в денежных вопросах — он прошёл лишь один курс экономики у Маршалла, «короля частичного равновесия», — состоял в убеждении, будто процентная ставка является ценой денег. Здесь ключевой момент заключается в понимании того, что реальная процентная ставка существует потому, что существует время, независимо от того, существуют деньги или нет. В этом смысле принципиально важно понимать: сбережение — это не что иное, как будущее потребление, тогда как инвестиции — это форма, посредством которой предприниматели арбитражируют производство во времени, или переносят его во времени. Поэтому жизненно важным является то, каким образом реальная процентная ставка позволяет координировать экономику межвременно.

Исходя из этого, во-первых, следует определить реальную процентную ставку. Должно быть понятно, что если мы работаем с рынком благ, который включает настоящие и будущие блага, то система общего равновесия должна определять относительную цену настоящих благ по отношению к будущим благам. Таким образом, в модели общего равновесия, где функции избыточного спроса зависят от относительных цен и где существует только эффект замещения — поскольку эффект дохода компенсируется между агентами: что один выигрывает, то другой теряет, — рост процентной ставки означает, что настоящие блага дорожают относительно будущих благ. Это приводит к снижению спроса на настоящие блага в пользу роста спроса на будущие блага. Иными словами, когда реальная процентная ставка растёт, сбережения увеличиваются.

Точно так же, во-вторых, когда реальная процентная ставка падает, это означает, что будущие блага дорожают относительно настоящих, и это заставляет предпринимателей арбитражировать предложение благ во времени, перенося производство из настоящего в будущее. То есть когда реальная процентная ставка падает, инвестиции увеличиваются. Заметим, что весь предыдущий анализ был проведён без присутствия денег.

Более того, существуют такие изложения, где отдельно рассматривается вопрос досуга, чтобы вывести рынок труда и определить заработную плату. А в ещё более сложных версиях анализа учитывается возможность более широкой структуры капитала и аналитического раскрытия соответствующих рынков труда. Примером является стандартная модель Австрийской школы экономики, включающая треугольник Хайека, который описывает структуру капитала в зависимости от её удалённости от конечных потребительских благ и соответствующих спросов на труд.

Разрушительная рука Кейнса

Если после чтения «Общей теории занятости, процента и денег» в свете предшествующей денежной дискуссии что-то и должно стать очевидным, так это то, что Кейнс был гением. Гением на службе зла, но в конечном счёте — гением. С моей точки зрения, Кейнс не был человеком, особенно заинтересованным в экономической теории; его скорее мотивировало действие. Поэтому в контексте Англии, ослабленной последствиями Первой мировой войны, затем Великой депрессии, а также при сочетании невежества и дерзости в экономике у талантливого человека с глубокими математическими знаниями, возник взрывоопасный коктейль, приведший к созданию одной из самых зловещих книг XX века и всей истории человечества — уступающей только «Капиталу» Карла Маркса.

«Общая теория» стремилась дать основания для использования определённых инструментов экономической политики в условиях, подобных Великой депрессии. Но если Великая депрессия продолжалась с 1929 по 1933 год — как зафиксировали Милтон Фридман и Анна Шварц в главе 7 «Великая контракция 1929–1933» своей «Монетарной истории Соединённых Штатов 1867–1960», — то знаменитая книга Кейнса была опубликована в 1936 году. То есть совершенно нелепо приписывать выход из Великой депрессии работе, опубликованной через три года после окончания кризиса.

Работа Кейнса представляет собой синхронизированное упражнение по построению новой аналитической рамки при одновременном разрушении викселлианской рамки. Первый удар он наносит по рынку благ. Потребление, определение которого прежде опиралось на межвременную базу общего равновесия, заменяется примитивной функцией, которая опускает как настоящие, так и будущие цены — а следовательно, стирает и идею процентной ставки, — и добавляет в качестве аргумента доход. Концептуально эта форма имеет две стороны.

С одной стороны, хотя её можно уподобить функции спроса в частичном равновесии, в общем равновесии доход не входит напрямую: он проявляется через продажу начальных наделов на рынке — обычно досуга — и участие в прибыли фирм, так что вся информация уже захвачена в ценах и объёмах сделок. В сущности, эта конструкция ясно демонстрирует техническую несостоятельность Кейнса, прошедшего лишь один курс экономики у Маршалла — чемпиона частичного равновесия.

В то же время она позволяет Кейнсу создать математическую структуру, в которой при заданных автономных расходах — их экзогенной части — выводится мультипликатор, который впоследствии будет злоупотребительно использован для нарушения бюджетного ограничения. Инвестиции, в свою очередь, начинают определяться animal spirits — «животными духами», то есть «элегантным» способом вычеркнуть процентную ставку из функции и объявить инвестиции полностью автономными. Так исчезает процентная ставка в определении равновесия на рынке благ, а вместо неё теперь определяется доход. В этом смысле Кейнсу удаётся разрушить межвременной характер викселлианской модели, а вместе с ним — и цены, основанные на субъективной теории стоимости.

Разрушение логики рынка благ, который включал досуг и, следовательно, труд, ради сведения всего к доходу — ВВП — призвано обосновать первый компонент названия книги: занятость. Таким образом, на основе определения дохода определяется спрос на труд, который при заданном предложении труда — экзогенном или нет — позволяет определить номинальную заработную плату в экономике. Заметим, что возникающая структура предполагает единственное благо и однородный труд. Это будет иметь немаловажные последствия, когда в конце 1950-х годов развернётся дискуссия о trade-off между инфляцией и безработицей, то есть о так называемой кривой Филлипса.

С другой стороны, оставшиеся компоненты названия книги — процент и деньги — будут «решены» на денежном рынке. Таким образом, Кейнс разрабатывает функцию спроса на деньги, конечными аргументами которой являются процентная ставка и доход; при экзогенном предложении денег она позволяет определить процентную ставку.

Проблема в том, что процентная ставка, определённая таким образом, является настоящим абсурдом. Во-первых, потому что на денежном рынке должна определяться покупательная способность денег. Никому в здравом уме не пришло бы в голову определять цену арбузов на рынке груш. С другой стороны, поскольку время стирается из рынка благ, процентная ставка теряет своё назначение. Какой смысл накапливать капитал в экономике одного периода? Поэтому перед нами настоящее уродливое образование, которое может — и действительно будет — оправдывать всевозможные денежные безобразия с крайне негативными будущими последствиями, выраженными в растущей во времени инфляции. Во времени, которого нет в модели, — к благодарности популистских политиков.

Заметим, что до сих пор модель определяет доход, заработную плату, занятость — в зависимости от того, как задано предложение труда, — и процентную ставку. Следовательно, остаётся определить уровень цен. Чтобы решить эту проблему, Кейнс решает вернуться к своего рода трудовой теории стоимости и тем самым определить уровень цен как наценку к заработной плате, учитывающую чистые выгоды производительности.

Заключительное размышление

Результат всего этого очень прост. Рост автономных инвестиционных расходов через государство порождает рост дохода. В свою очередь, более высокий доход увеличивает спрос на труд, и в зависимости от состояния предложения труда могут вырасти занятость и/или заработная плата — с соответствующим влиянием на цены через наценку. С другой стороны, более высокий доход означает больший спрос на деньги, что приведёт к росту процентной ставки. Это будет безвредно, за исключением случая, когда частные компоненты совокупного спроса — потребление и инвестиции — зависят от процентной ставки; тогда это открывает возможность расширять предложение денег.

Заметим, что экспансионистская экономическая политика — то, что политики, как правило, обожают, — приносит всё хорошее, чего только можно ожидать, тогда как неприятные результаты вроде роста цен будут списаны на жадных предпринимателей и работников.

К сожалению, Хайек, который отказался критиковать эту книгу, не смог предвидеть зловещие последствия, которые она будет иметь. Он, впрочем, небезосновательно считал пустой тратой времени заниматься столь ужасной работой. Однако, поскольку это был не более чем памфлет, созданный на радость вороватым, мессианским и коррумпированным политикам — то есть подавляющему большинству популистских демагогов, — книга стала оглушительным успехом.

В конечном счёте Джон Мейнард Кейнс для экономики — это то же, что Никколо Макиавелли для политики. Иными словами, Макиавелли — это всё, что неправильно в политике, а Кейнс — его смертоносный инструмент.